Дверь открылась почти сразу, будто он ждал за ней.

— Ты всё-таки пришла, — сказал он тихо, без улыбки, но в голосе было что-то очень тёплое и опасно спокойное.

Катя стояла босиком в коротком трикотажном платье без лифчика. На улице уже темнело, а в подъезде пахло старой краской и чьим-то ужином. Она не придумала ни одной нормальной причины, зачем ей понадобилось подниматься на этаж выше в девять вечера в понедельник.

— Мне… холодно стало, — соврала она, глядя куда-то в район его ключицы.

Он молча отступил в сторону. Дверь закрылась за ней с мягким, очень окончательным щелчком.

В квартире было тепло, пахло кофе и чем-то древесным — может, его одеколоном, может, просто старым паркетом. Свет горел только в гостиной — один торшер в углу, остальное пространство тонуло в полумраке.

Он не спрашивал, не предлагал чаю, не пытался разрядить неловкость. Просто подошёл вплотную и очень медленно провёл тыльной стороной ладони по её щеке, от виска вниз к подбородку. Катя почувствовала, как дыхание сбивается ещё до того, как он её поцеловал.

Поцелуй был тяжёлым, медленным, будто он пробовал её на вкус впервые и хотел запомнить каждую деталь. Руки легли на талию, потом скользнули ниже, обхватили ягодицы через тонкую ткань и сжали — не больно, но очень уверенно, как будто ставили точку в любом возможном разговоре.

Платье задралось, когда он прижал её к стене прихожей. Ткань собралась гармошкой на бёдрах. Пальцы скользнули под резинку трусиков, нашли уже влажную кожу и замерли на секунду — словно проверяя, действительно ли она пришла именно за этим.

— Да, — выдохнула она в его губы, отвечая на невысказанный вопрос.

Он опустился на колени прямо там, в узком коридоре. Трусики сдвинул в сторону, не снимая. Первый касание языком было почти невесомым — только намёк, только обещание. Потом глубже. Дольше. Медленнее. Она вцепилась в его волосы, пытаясь одновременно и притянуть ближе, и оттолкнуть — слишком сильно, слишком хорошо.

Когда ноги начали подгибаться, он поднялся, подхватил её под бёдра и понёс в спальню — три больших шага. Бросил на кровать неаккуратно, так что она упала на спину с тихим вскриком. Платье уже задралось до груди.

Он стянул с себя футболку одним движением. Свет из гостиной падал полосой на его живот, подчёркивая рельеф. Катя смотрела, как он расстёгивает джинсы, и чувствовала, что пульс бьётся уже везде — в горле, внизу живота, в кончиках пальцев.

Он не стал ничего снимать с неё до конца. Просто отодвинул ткань в сторону, вошёл одним долгим, очень глубоким движением. Она выгнулась, вцепилась ногтями в его плечи. Первое мгновение — почти боль от внезапной заполненности, потом — только жадное, влажное облегчение.

Двигались сначала медленно, будто боялись спугнуть ощущение. Потом быстрее. Жёстче. Кровать скрипела, изголовье стучало о стену — он даже не пытался делать тише. Рука скользнула между их телами, пальцы нашли клитор, стали двигаться кругами в том же ритме, что и толчки.

— Вот так… да… не останавливайся, — шептала она, почти плача от переизбытка ощущений.

Он наклонился, прикусил кожу на шее — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Это стало последней каплей.

Она кончила резко, с долгим, рвущимся стоном, сжимаясь вокруг него так сильно, что он выругался сквозь зубы. Ещё несколько толчков — и он последовал за ней, вдавливаясь до предела, замирая внутри с низким, почти звериным рыком.

Они лежали потом, тяжело дыша. Платье всё ещё было на ней — смятое, задранное, мокрое. Его рука лениво гладила внутреннюю сторону её бедра, будто продолжая начатое.

— Останешься до утра? — спросил он наконец, когда дыхание немного выровнялось.

Катя повернула голову, посмотрела на него в полумраке.

— А ты меня отпустишь?

Он усмехнулся, наклонился и поцеловал её в уголок губ.

Они лежали, всё ещё тяжело дыша, тела блестели от пота. Он вышел из неё медленно, с тихим влажным звуком, и перевернулся на спину, раскинув руки. Катя почувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно стекает тёплая капля — смесь их обоих. Это почему-то заставило её улыбнуться.

Она приподнялась на локте, посмотрела на него сверху вниз. Его грудь поднималась и опускалась, член всё ещё стоял — твёрдый, блестящий от её влаги, с набухшими венами и слегка покрасневшей головкой. Он был таким… живым. Горячим. Её.

Катя провела кончиками пальцев по его животу — лёгко, едва касаясь, вниз, к основанию. Он дёрнулся всем телом, выдохнул сквозь зубы. Она улыбнулась шире.

— Ещё не всё, — прошептала она, наклоняясь ближе.

Сначала просто обхватила его ладонью у основания — плотно, но не сжимая. Кожа была горячей, бархатистой, пульсировала в её руке. Она медленно провела кулаком вверх, до самой головки, чувствуя, как под пальцами перекатываются вены. Потом обратно вниз — ещё медленнее. Он тихо застонал, бёдра сами подались навстречу.

Катя наклонилась ниже. Сначала просто дыхнула на него — тёплым, влажным воздухом. Головка дёрнулась в ответ, как будто просила. Тогда она провела языком по всей длине снизу вверх — одним долгим, влажным движением, от основания до самой щели на кончике. Вкус был солоноватым, смешанным с её собственной влагой — это было так интимно, что у неё самой снова заныло между ног.

Она обвела языком головку кругами, особенно тщательно пройдясь по уздечке — тому месту, где он всегда особенно сильно реагировал. Он выругался тихо, пальцы запутались в её волосах.

— Катя… блять…

Она не ответила. Просто взяла его в рот — сначала только головку, обхватив губами плотно, потом глубже, медленно опускаясь, пока не почувствовала, как он упирается ей в горло. Замерла на секунду, привыкая, потом начала двигаться — вверх-вниз, не торопясь, с лёгким посасыванием. Рука продолжала работать у основания — то сжимала, то гладила, то слегка крутила.

В другой руке она нежно обхватила его яички — тёплые, тяжёлые, перекатывала их в ладони, слегка массируя большим пальцем. Он уже не сдерживался — стонал открыто, бёдра подрагивали, пытаясь толкаться глубже, но она контролировала ритм, не давая ему взять верх.

Катя подняла глаза — встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё сверху вниз, губы приоткрыты, зрачки огромные, лицо искажено почти болезненным наслаждением. Это подстегнуло её ещё сильнее.

Она ускорилась. Глубже. Жёстче. Слюна стекала по стволу, делая всё скользким, горячим, неприлично влажным. Рука у основания двигалась в том же ритме, сжимая чуть сильнее, чем раньше. Язык не переставал работать — то обводил головку, то прижимался плоско к нижней стороне.

— Я… сейчас… — прохрипел он, пальцы в её волосах сжались почти до боли.

Катя не остановилась. Наоборот — взяла его ещё глубже, до предела, и замерла, чувствуя, как он пульсирует у неё во рту. Первый горячий толчок — прямо в горло. Она сглотнула, не отстраняясь. Второй, третий — она продолжала медленно двигаться, принимая всё, пока он не обмяк, тяжело дыша, всё ещё дрожа.

Только тогда она медленно отпустила его, поднялась выше и легла рядом, положив голову ему на грудь. Его сердце колотилось как сумасшедшее.

Он повернул голову, нашёл её губы и поцеловал — долго, глубоко, со вкусом самого себя на её языке.

— Ты… ненормальная, — выдохнул он наконец, когда смог говорить.

Катя только улыбнулась, уткнувшись носом ему в шею.

— А ты всё ещё твёрдый, — шепнула она в ответ, проведя пальцем по его животу вниз.

Он тихо засмеялся, перехватил её руку и прижал к себе.

— Тогда, может, продолжим? Утро ещё далеко.